Праенисейский «мамонт» и окуневская иконография

В статье рассматриваются представления народов Сибири о мамонте, среди которых выделяется образ мамонта-рогатой рыбы, известный кетам, селькупам, обских уграм и эвенкам. Надежно реконструируется праенисейкое *čer ‘мамонт-рыба’, заимствованное из енисейских языков в языки тюрков юга Сибири и в эвенкийский, и его более глубокая этимология на прасино-кавказском уровне в связи с названиями червя, ящерицы, улитки и др. Кроме того, в мифологии отдаленно родственных енисейцам по языку народов сино-кавказского круга (китайцы, бурушаски и их соседи и др.) присутствует мифологема о превращении животного класса рыбы-ящерицы-змеи в драконоподобное существо. На основании этих данных реконструируется возникновение образа мамонта-рыбы в среде носителей енисейского праязыка после их проникновения в Сибирь на базе более древних сино-кавказских мифологических представлений. В иконографии окуневской культуры обнаруживаются изображения ихтиоморфов, которые структурно, композиционно и в деталях сходны с изображениями мамонта-рыбы у народов Сибири и представляют собой параллели к указанной мифологеме и эволюции образа мамонта-рыбы в духовной культуре носителей праенисейского языка. Кроме того, общая композиция окуневских стел обнаруживает разительное структурное сходство с композицией кетской сакральной иконографии, в том числе с образами ящерицы, надгробными сооружениями и шаманской символикой. Указанные параллели не имеют аналогов в культуре других народов Сибири и должны объясняться в контексте эволюции праенисейской и доенисейской мифологии. Имеются некоторые иконографические параллели в кетской традиции и в искусстве других близких к окуневской культур Сибири (прежде всего самусьской). В связи с этим есть основания предполагать, что в генезисе окуневской культуры принимали участие носители раннего енисейского праязыка. Последний тезис находит подтверждение в данных физической антропологии и генетики. The article examines the ideas of the mammoth in the traditions of the Siberian peoples, with special attention to the image of the mammoth-horned fish known to the Kets, Selkups, Ob-Ugrians, and Evenkis. The word for ‘mammoth fish’ has been reliably reconstructed for the Yenician proto-language (*čer), and the Yeniseian name of this mythological being has been borrowed into the Turkic languages of Southern Siberia and the Evenks. This root has a deeper Proto-Sino-Caucasian etymology with parallels in the meaning ‘worm,’ ‘lizard,’ ‘snail,’ etc. In the mythology of the Sino-Caucasian peoples who are linguistically distantly related to Yeniseian (Chinese, Burish, and their neighbors, etc.), a mythologeme is known about the transformation of an animal from the fish-lizard-snake class into a dragon-like creature. These data are used to reconstruct the appearance of the mammoth-fish image among the speakers of the Proto-Yeniseian language after their advance into Siberia on the basis of older Sino-Caucasian mythological traditions. In the iconography of the Okunev archeological culture, there are images of ichthyomorphs that are structurally, compositionally, and in detail similar to the images of the mammoth fish among the peoples of Siberia, which shows parallels with the above-mentioned mythologems and the development of the image of the mammoth fish in the spiritual culture of the speakers of the Proto-Yeniseian language. In addition, the overall composition of Okunev’s stelae shows striking structural similarities with the composition of the sacred iconography of Ket, including images of lizards, grave signs, and shamanistic symbols. These parallels have no equivalent in the culture of other peoples of Siberia and should be explained in the context of the development of the Proto-Yeniseian language and mythology. Some iconographic parallels exist in the Ket tradition and in the art of other Siberian cultures in the Okunevo region (especially the Samuś culture). In this respect, there is reason to believe that speakers of the early Proto-Yeniseian language were involved in the formation of the Okunevo culture. The data from physical anthropology and genetics confirm the latter thesis.